Бали: рай на костях

В пятнадцати минутах езды от Убуда, если свернуть с главной дороги на узкую аллею между рисовыми полями, стоит деревня Петулукарта. Про Убуд вы наверняка слышали, даже если никогда не были на Бали – это то место, куда после фильма «Ешь, молись, люби» повалили миллионы женщин в поисках себя, и где теперь на каждом углу студия йоги, магазин кристаллов и кафе с боулами из асаи. Петулу – совсем другая история. Сюда тоже приезжают туристы, но не за просветлением. Здесь, в кронах старых баньяновых деревьев, живут тысячи белых цапель. К вечеру они слетаются со всего острова и рассаживаются по ветвям, и деревья становятся белыми, словно покрытые тропическим снегом. Зрелище действительно потрясающее – путеводители описывают его как «уникальное природное явление» и рекомендуют приезжать к закату.

У местных жителей есть своё объяснение. Цапли появились в 1966 году – прилетели разом, тысячами, и поселились именно над деревенским кладбищем. Над тем самым местом, куда несколькими месяцами ранее солдаты привели сорок два человека и казнили их, заставив молодых парней из деревни копать могилы и стоять рядом. По балийскому поверью, птицы – это неупокоенные души убитых, которые не прошли через кремацию и потому не могут переродиться.

Я зимую на Бали не первый раз и суммарно провела здесь больше полутора лет. Люблю этот остров, его утренний свет, шум церемоний, запах благовоний, поля в тумане. И всё это время я не знала про цапель. Точнее, не знала, что они значат, не знала, что лежит под деревьями, на которых они сидят, не знала, что вообще произошло здесь шестьдесят лет назад. За предыдущие приезды я прочитала десятки статей, посмотрела сотни обзоров на YouTube, листала блоги экспатов и путеводители – и не узнала и пяти процентов того, что вы прочтёте в этой статье.

Я узнала обо всём этом только в последний приезд, когда научилась работать с AI – и за пару вечеров с Claude.ai раскопала больше, чем за всё предыдущее время из всех остальных источников вместе взятых. Началось с разговора с психотерапевтом о коллективных травмах, а закончилось исследованием, которое перевернуло моё восприятие места, в котором я живу.

Это исследование выросло из другого проекта – «Психопатология государств», который тоже занял у меня пару интенсивных вечеров: я вместе с Claude.ai разбирала, какие психологические портреты можно разглядеть в коллективном поведении разных стран, от России и США до Ирана и Израиля. И, естественно, мне стало интересно узнать больше про Индонезию – про место, в котором я зимую не первый раз и которое искренне люблю. Мы пришли к тому, что этот тип можно назвать «диссоциативная личность с улыбкой» – общество, которое знает, но не чувствует, помнит, но не говорит, улыбается поверх раны, которой шестьдесят лет. Давайте посмотрим на Бали через эту призму.

Всё, что написано дальше, основано на академических исследованиях, рассекреченных документах посольства США, свидетельствах выживших и работах историков, посвятивших этой теме десятилетия. Ничего не придумано. Источники в конце.

Puputan: когда весь двор вышел умирать

Чтобы понять то, что случилось на Бали в 1965 году, нужно отмотать плёнку на полвека назад и начать с события, которое звучит настолько кинематографично, что кажется выдуманным.

Двадцатое сентября 1906 года, раннее утро. Голландские колониальные войска маршем входят в Денпасаркарта – столицу балийского королевства Бадунг. Это не тот Денпасар, который вы знаете: никаких пробок на Сансет-роуд, никаких торговых центров, никакого аэропорта за углом. Небольшой город с королевским дворцом в центре, окружённый рисовыми полями и храмами. Голландцы контролировали северную часть Бали уже полвека, но южные королевства – Бадунг, Табанан, Клунгкунг – оставались независимыми, и это раздражало колониальную администрацию. Повод для вторжения нашёлся смехотворный: торговое судно «Шри Кумала» село на рифы у побережья Санура, местные жители растащили груз, китайский владелец пожаловался голландцам, те потребовали от раджи Бадунга компенсацию в три тысячи рингитов. Раджа отказался. Голландцы высадили войска.

Колонна приближается к дворцу. Из-за стен доносится бой барабанов, поднимается дым. Солдаты ожидают сопротивления – пушки, засады, партизанскую войну. Вместо этого ворота распахиваются, и навстречу выходит процессия.

Впереди – раджа, которого несут на паланкине четверо слуг. Он одет в белые кремационные одежды, увешан драгоценностями и держит церемониальный кинжал-крис. За ним идут чиновники, стражники, священники, жёны, дети, слуги – все в белом, все прошли обряды смерти, все с освящёнными крисами. В ста шагах от голландских винтовок процессия остановилась. Раджа сошёл с паланкина, подал знак священнику – и тот вонзил кинжал ему в грудь.

Дальше началось то, что балийцы называют puputan (произносится «пупутан») – «завершение». Люди в процессии начали убивать друг друга и себя. Женщины швыряли золото и драгоценности в лица голландским солдатам – последний жест не отчаяния, а презрения. Голландцы открыли огонь из винтовок и артиллерии. К вечеру на площади перед дворцом лежало около тысячи тел – мужчины, женщины, дети. Солдаты обобрали трупы, забрав золото, и сожгли дворец до основания.

Два года спустя то же самое произошло в Клунгкунге – последнем независимом балийском королевстве. Раджа Дева Агунг вышел навстречу голландским пулемётам с двумя сотнями приближённых, вооружённый священным крисом, который по древнему пророчеству должен был уничтожить любого врага. Пророчество не сбылось: раджу застрелили, шесть его жён тут же убили себя крисами, дворец разграбили и сожгли.

Puputan – от балийского «завершение» – это не самоубийство в нашем понимании слова. Это ритуальный выбор смерти перед лицом неизбежного унижения. В балийской картине мира смерть в бою – священный акт, стоящий неизмеримо выше подчинения чужеземцу.

Запомните этот характер – он объясняет многое из того, что произойдёт потом.

Рай как товар

После кровавого завоевания голландцы оказались перед проблемой: европейская пресса подробно описала puputan, и репутация «просвещённых колонизаторов» дала трещину. Нужно было что-то делать с образом – и решение нашли изящное. Вместо того чтобы модернизировать Бали, как они это делали на соседней Яве, голландцы решили его законсервировать. Официально объявили остров «живым музеем» – витриной «подлинной» индонезийской культуры, которую заботливые колонизаторы бережно сохраняют.

Мусульманским проповедникам с Явы запретили приезжать на остров. Кастовую систему не просто не тронули – её целенаправленно поддерживали. Храмовые ритуалы поощряли и финансировали. Бали превратили в этнографический заповедник – не для самих балийцев, разумеется, а для западных глаз.

В двадцатые и тридцатые годы на остров потянулись те, кого сейчас мы бы назвали инфлюенсерами своей эпохи. Немецкий художник Вальтер Шпис поселился в Убуде, и его картины – рисовые террасы в утреннем тумане, танцовщицы в золоте, храмы над обрывами – определили визуальный канон Бали на целое столетие вперёд. Мексиканский художник Мигель Коваррубиас написал книгу «Island of Bali», которая стала мировым бестселлером и окончательно закрепила образ острова как рая на земле. Знаменитый антрополог Маргарет Мид приехала изучать «примитивную» балийскую культуру.

Все они увидели красоту. Все проигнорировали кастовое угнетение, бедность, малярию, чудовищную детскую смертность. Бали уже тогда превратился в экран для западных проекций – не живое общество со своими болезнями, а «рай», существующий ровно в том виде, в каком мы хотим его видеть. И ещё одна деталь, о которой редко вспоминают: открытки тех лет с изображениями балийских женщин с обнажённой грудью – в двадцатые это была норма, балийки ходили топлесс – стали одним из главных маркетинговых инструментов для привлечения туристов.

Только обнажённую грудь с тех пор заменили на инстаграмные закаты.

Тихий раскол

Потом была Вторая мировая – японская оккупация с 1942-го по 1945-й, борьба за независимость от голландцев, и наконец 17 августа 1945 года Сукарно, инженер по образованию и оратор от бога, наполовину балиец, провозгласил независимость Индонезии. Голландцы признали её только четыре года спустя, после вооружённой борьбы и международного давления. Сукарно стал первым президентом и начал невозможный балансирующий акт, который назвал «Насаком» – национализм, религия, коммунизм. Три силы, ненавидящие друг друга, которые он пытался удержать в равновесии: армия, исламисты и Коммунистическая партия.

К началу шестидесятых Коммунистическая партия Индонезии – PKI – стала третьей по размеру компартией мира, после Китая и СССР. Три с половиной миллиона членов и около двадцати миллионов сторонников в аффилированных организациях – крестьянских союзах, женских движениях, профсоюзах, молодёжных объединениях.

На Бали PKI пользовалась особенной поддержкой, и чтобы понять почему, достаточно вспомнить ту самую кастовую систему, которую голландцы так заботливо законсервировали. Она никуда не делась после обретения независимости. Девяносто процентов населения острова – люди низшей касты джаба – по-прежнему обрабатывали чужую землю, по-прежнему обязаны были говорить с представителями высших каст на специальном «низком» языке (примерно как крепостные на «вы» с барином), по-прежнему не имели доступа к религиозным постам и общественной жизни. И вот пришла PKI и сказала простые вещи: земельная реформа, равенство, конец кастовой системе. Для человека, который всю жизнь смотрел в пол при разговоре с брахманом, это было не про Маркса и не про мировую революцию –

К 1965 году на Бали оформились два лагеря, которые жили бок о бок – в одних деревнях, ходили в одни храмы, делили одни рисовые поля. С одной стороны – PNI, Национальная партия: землевладельцы высших каст, брахманы, традиционная религиозная элита. С другой – PKI: крестьяне, люди низших каст, а вместе с ними учителя, художники, интеллигенция – все те, кто хотел другого Бали. Ненависть между ними копилась годами, подпитываемая земельными конфликтами: PKI организовывала так называемые «односторонние акции», когда крестьяне просто приходили на поле помещика и начинали его обрабатывать. Помещик смотрел на это, запоминал, и ждал.

Ночь, которая изменила всё

Ночь с тридцатого сентября на первое октября 1965 года, Джакарта. Группа военных, называющая себя «Движение 30 сентября», похищает шестерых высокопоставленных генералов индонезийской армии и убивает их, а тела сбрасывает в заброшенный колодец на окраине столицы – место, которое потом получит название Lubang Buayaкарта, «Крокодилова яма». Кто стоял за этим – вопрос, на который историки не могут ответить с уверенностью до сих пор: были ли это коммунисты, или мятеж внутри самой армии, или провокация генерал-майора Сухарто, который в ту же ночь взял ситуацию под контроль с поразительной готовностью, как будто заранее знал, что произойдёт. Документы частично засекречены, версии конкурируют, правда, вероятно, где-то посередине.

Что установлено точно: Сухарто подавил «переворот» за сутки, объявил Коммунистическую партию виновной и запустил то, что армия официально называла operasi penumpasan (произносится «операси пенумпасан») – «операция по уничтожению». Буквально.

Чтобы понять, почему мир не вмешался и не возмутился, нужно вспомнить, что творилось в 1965 году за пределами Индонезии. Холодная война в самом разгаре. Карибский кризис – три года назад. Америка увязла во Вьетнаме и тратила миллиарды, чтобы не дать коммунизму расползтись по Юго-Восточной Азии. «Теория домино» – официальная доктрина Вашингтона: если одна страна региона станет красной, за ней рухнут все остальные. А тут Индонезия – крупнейшая страна ЮВА с крупнейшей в некоммунистическом мире компартией. Кошмар Пентагона в чистом виде.

Рассекреченные документы из Национального архива безопасности при Университете Джорджа Вашингтона показывают, что посольство США в Джакарте передало индонезийским военным списки до пяти тысяч подозреваемых коммунистов. Америка не просто знала о том, что происходит – она содействовала. Историки Брэдли Симпсон и Джесс Мелвин документально подтвердили координацию между индонезийской армией и западными спецслужбами.

Журнал Time вышел в июле 1966-го с заголовком, от которого и шестьдесят лет спустя перехватывает дыхание: подавление коммунистов в Индонезии – «лучшая новость для Запада за годы в Азии».

За полгода по всей стране было убито, по различным оценкам, от пятисот тысяч до миллиона человек, а ещё до миллиона оказались в лагерях без суда и следствия.

Декабрь на острове богов

На Бали было тихо до начала декабря. Губернатор Сутеджа был близок к PKI и выжидал, наблюдая за тем, что происходит в столице. Возможно, надеялся, что обойдётся. Не обошлось – Джакарта уже всё решила за него.

В первых числах декабря 1965 года на Бали прибыл армейский спецназ RPKAD – полк парашютистов-коммандос под командованием полковника Сарво Эдхи Вибово. Это были те самые люди, которые несколькими неделями ранее отработали технологию массовых убийств на Восточной Яве, где реки были забиты телами, а на дорогах рядом с городом Кедири головы убитых выставляли на шестах. Теперь они прибыли на Бали.

Губернатора Сутеджу сняли с должности, обвинили в подготовке коммунистического восстания, а его родственников выследили и убили. Армия, впрочем, действовала не одна – ей нужны были местные руки. Основной ударной силой на Бали стали отряды Tameng Marhaen («Таменг Мархаэн»), молодёжное крыло Национальной партии PNI: парни в чёрных рубашках, которым дали оружие, дали списки имён и сказали действовать. За три дня в декабре было убито около шести тысяч человек. Местная балийская газета писала в те дни: «Им даже не нужно видеть красный берет спецназа – достаточно услышать рёв приближающегося грузовика, и сердца главарей начинают бешено колотиться от страха».

Чтобы понять, как такое вообще возможно – как соседи могут убивать соседей, – нужно увидеть ситуацию изнутри, глазами людей по обе стороны.

Представьте, что вы – Ида Багус, брахман, представитель высшей касты. Ваша семья владеет землёй столетиями. Крестьяне, которые на ней работают, обращаются к вам на «высоком» языке и кланяются при встрече в храме. Ваш доход, ваш статус, ваше место в космическом порядке – всё стоит на этой системе. И вдруг конкретный Кетут, с которым вы вчера стояли рядом у храма, приходит на ваше поле и начинает его пахать, не спрашивая разрешения. Смотрит вам в глаза. Не опускает взгляд. Впервые в жизни. А за его спиной – партийные активисты, которые публично вас унижают на деревенских собраниях и говорят, что земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает. Для человека, вся жизнь которого построена на кастовой иерархии, это не политический конфликт – это крушение мира.

А потом приезжает армия и говорит одно короткое слово: можно. И индуистские священнослужители добавляют: нужно. Индуистский лидер Ида Багус Ока произнёс фразу, которая открыла шлюзы: «Не может быть сомнений, что враги нашей революции – также жесточайшие враги религии, и должны быть уничтожены до корней».

Теперь посмотрите с другой стороны. Вам двадцать лет, вы деревенский парень. К вам в дом приходят вооружённые люди и говорят: копай яму. Или ляжешь в неё сам. Те, кто отказывался помогать выявлять «коммунистов» среди односельчан, рисковали сами оказаться в списке.

И был ещё один слой, самый грязный: идеология превратилась в универсальный инструмент для сведения любых счетов. Хотите землю соседа – назовите его коммунистом. Задолжали кому-то денег – назовите кредитора коммунистом. Увёл кто-то жену – тоже коммунист. Проверять никто не станет. Исследователи отмечают, что убийства нередко использовались для решения старых личных конфликтов, не имевших никакого отношения к политике.

Жертв увозили на грузовиках в армейские опорные пункты или в деревни, контролируемые PNI, где их расстреливали, закалывали или забивали до смерти. Сотни домов сжигали вместе с обитателями – людей убивали, когда они выбегали из пламени. Тела сбрасывали в море, в пещеры, в реки, бросали на улицах. В маленькой деревне Салишан, расположенной в районе Клунгкунга, из всех мужчин выжили пятеро – девяносто восемь человек были убиты. Художников, писателей, учителей уничтожали целенаправленно, как будто кто-то задался целью вырезать из балийской культуры весь её интеллектуальный и творческий слой.

Между декабрём 1965-го и мартом 1966 года на Бали было убито, по различным оценкам, от восьмидесяти до ста тысяч человек – от пяти до семи процентов всего населения острова. Это самый высокий показатель на душу населения во всей Индонезии. Чтобы почувствовать этот масштаб:

Под фундаментами отелей

А теперь – конкретные места. Если вы были на Бали, вы наверняка проходили мимо них по дороге на пляж или в ресторан. Если не были – просто представьте курортный остров, где каждый второй квадратный метр побережья занят отелем, виллой или бич-клабом.

Bali Beach Hotel – сейчас он называется Inna Grand Bali Beachкарта, и это тот самый огромный, слегка обветшалый отель на побережье Санура, который видно издалека. У него интересная предыстория: он строился как амбициозный проект Сукарно на японские репарационные деньги, и контракты на строительство достались подрядчикам, близким к PKI. Это означало, что рабочие на стройке автоматически числились членами коммунистических профсоюзов – не потому что мечтали о мировой революции, а потому что так была устроена система: хочешь работу – вступаешь в профсоюз. Они строили отель, чтобы кормить семьи, и этим невольно подписали себе приговор. Отель открылся в 1966 году, через считанные месяцы после окончания резни. Журналист Джон Хьюз – единственный западный человек, находившийся на Бали во время событий – описал в своей книге ландшафт в окрестностях отеля: почти в пределах видимости стояли обугленные руины деревни, сожжённой за «коммунистические связи».

Отель Оберой в Семиньякекарта – одна из самых известных пятизвёздочных гостиниц на острове. Построен правительством в начале семидесятых, позже приватизирован. Исследовательница, которая прожила на Бали больше двадцати лет и была замужем за балийцем, работавшим менеджером этого отеля, рассказывала, что в семидесятых территория была известна призраками – причём не в переносном смысле: персонал отказывался работать в ночные смены, потому что «там нехорошо». Местные женщины объяснили ей, что тысячи убитых коммунистов были захоронены в пространстве между морем и рисовыми полями – именно на том месте, где несколько лет спустя построили отель.

Пляж Масчетикарта – побережье с чёрным вулканическим песком в районе Гианьяра. По свидетельствам местных старожилов, использовался как место казней. Сейчас это тихий пляж с небольшим храмом, куда изредка заезжают серферы.

Застройщики регулярно находят скелеты при закладке фундаментов туристических отелей. Они приказывают строителям игнорировать кости и продолжать строить

В Куте и Сануре – двух самых туристических районах Бали – студентка-историк из Университета Денпасара, которая в рамках своего исследования опросила больше пятидесяти свидетелей, обнаружила поразительную вещь. «Я разговаривала с застройщиками, которые регулярно находят скелеты при закладке фундаментов туристических отелей в Куте и Сануре, – рассказала она. – Они приказывают строителям игнорировать кости и продолжать строить». Эти данные относятся к 2010-м годам – то есть спустя полвека после событий земля всё ещё отдаёт мёртвых.

В районе Ренданга, в горной части Карангасема, пожилые жители говорят, что окрестности были местом особенно жестоких расправ. Сегодня здесь, на том самом месте, расположена терраса роскошного отеля с открыточным видом на рисовые террасы.

Кесиманкарта – район Денпасара, одна из деревень, понёсших самые тяжёлые потери. Здесь был убит школьный учитель по имени I Gusti Made Raka. Его сын Агунг Алит вспоминает рассказы старших: тела на улицах, кровь в реках. Четыре десятилетия спустя Алит вместе с братом, антропологом Дегунгом Сантикармой, создал во дворе семейного дома пространство под названием Taman 65карта – единственное на всём острове неформальное место памяти о событиях тех лет. Мачеха Алита, Ибу Джеро Пиака, до самой своей смерти в марте 2023 года страдала от ночных кошмаров и не могла избавиться от страха, что зверства когда-нибудь повторятся.

В Бедулукарта, деревне в районе Гианьяра, был убит I Gusti Nyoman Gede – известный деятель искусств, руководитель танцевальной группы Легонг. Одна из бесчисленных культурных потерь, масштаб которых невозможно оценить в цифрах: сколько танцев не было поставлено, сколько картин не написано, сколько песен не спето.

В Клунгкунге – маленькая деревня Салишан: девяносто восемь убитых мужчин, пятеро выживших.

В деревне Капал, район Бадунга, кремационные площадки использовались для уничтожения тел.

И Петулу – те самые цапли. Массовое захоронение на деревенском кладбище. Сорок два казнённых. Молодые парни, которых заставили копать могилы и смотреть. А потом – птицы, которые прилетели и остались. Исследование 2017 года насчитало в Петулу 4319 цапель и 1241 гнездо в 144 деревьях. И вот что любопытно: птицы селятся только вдоль дороги, ведущей к храму, и только перед домами – никогда позади, потому что задняя часть балийского дома по индуистской традиции считается нечистой зоной, где располагаются туалеты и хозяйственные постройки.

До 1965 года цапель в Петулу никто никогда не видел – они появились 7 ноября того же года, через неделю после того, как деревня провела церемонию очищения Ngusa Benining («Нгуса Бенининг»), чтобы избавиться от тёмной энергии, оставшейся после убийств. Некоторые жители поначалу ловили птиц на еду, но, по рассказам, их стали преследовать злые духи – и они быстро выпустили пойманных обратно. С тех пор деревня приняла специальные правила – awig-awig («авиг-авиг») – для защиты цапель, и трогать их запрещено.

Все эти места собраны по крупицам, из устных свидетельств, журналистских расследований, академических работ, проведённых в основном иностранными исследователями. Нигде на острове вы не найдёте мемориальной таблички. Нигде нет памятного знака, информационного стенда, хотя бы надписи на камне. Единственное исключение – частный двор семьи Алитов в Кесимане с самодельным памятным камнем. Всё остальное – тишина. И это, разумеется, лишь то, что удалось задокументировать, те крохи, которые просочились через шестьдесят лет молчания.

Пять слоёв молчания

Правильный ответ: никто не забыл. Все помнят.

Это не забывание – это что-то гораздо более сложное и страшное. Давайте посмотрим, из чего она состоит, слой за слоем.

Первое – единственная разрешённая версия истории. Сухарто установил её немедленно: PKI – предатели и убийцы, армия – спасители нации. Был снят пропагандистский фильм «Pengkhianatan G30S/PKI» длительностью четыре с половиной часа, в котором подробно и натуралистично показано, как коммунисты якобы пытали похищенных генералов (многие детали, как выяснилось позже, были выдуманы). О том, что произошло потом с полумиллионом людей – ни одного кадра, ни одного слова. И вот этот фильм каждый год, тридцать три года подряд, обязаны были смотреть все индонезийские дети – в школах, по телевидению, без исключений. Попробуйте представить: вы растёте в стране, где каждый сентябрь с первого класса вам показывают одно и то же кино. Учебники – та же версия. Учитель – та же версия. Родители молчат. К тому моменту, когда вы вырастаете,

Второе – клеймо на три поколения. Режим создал изощрённую бюрократическую систему под названием «bersih diri» (чистый лично) и «bersih lingkungan» (чистое окружение). Суть её в следующем: если вы хотели устроиться на государственную службу, в армию, в полицию, в государственную компанию, поступить в государственный университет, вам нужно было пройти проверку. Проверяли не только вас лично, но и всю вашу семью в радиусе трёх поколений – горизонтально (братья, сёстры, жена, муж, тесть, тёща, зять, невестка, близкие друзья) и вертикально (родители, дети, внуки). Если хоть один человек в этом круге когда-либо имел связь с PKI – вы «не чисты», и дорога для вас закрыта. В удостоверение личности ставилась специальная отметка «ET» – eks-tapol, бывший политзаключённый. При каждом переезде требовалась отдельная справка «о хорошем поведении». Известен случай: сотрудник частной нефтяной компании переходил на работу в государственную Pertamina, и при проверке обнаружилось, что его тесть когда-то был политзаключённым. Тесть к тому моменту уже умер. Pertamina в приёме на работу отказала.

Третье – молчание внутри деревни, и это, пожалуй, самый болезненный слой. В балийской деревне – банджаре – все знают всё обо всех, это сообщество, где невозможно спрятать секрет. Все знают, кто убивал. Все знают, кого убили. Палачи и дети жертв живут на одной улице, ходят в один храм, участвуют в одних церемониях. Но банджар – это единица выживания на Бали: система ирригации рисовых полей (субак), храмовые праздники, погребальные ритуалы – всё организовано коллективно, всё невозможно без участия всей деревни. Назвать убийцу – значит расколоть банджар, а человек без банджара на Бали перестаёт существовать в социальном смысле. И потому включается то, что балийцы называют rukun («рукун») – принудительная гармония. Улыбайся. Участвуй в церемониях. Приноси подношения.

Исследователь Сурьяван из Денпасара, который провёл собственное расследование событий 1965 года, описывает это так: «Люди знают, что "твой отец убил моего отца". Злость не выражается напрямую, но проявляется другими способами». Он указывает на вспышки насилия во время местных выборов на Бали в 2004 году как на один из этих «других способов».

Четвёртое – экономика молчания. Туризм давно стал главной артерией Бали. В 2025 году остров принял почти семь миллионов иностранных туристов. Туризм составляет более двадцати процентов валового продукта провинции и обеспечивает два с половиной миллиона рабочих мест на острове, где живут четыре с половиной миллиона человек. Это означает, что практически каждая балийская семья прямо или косвенно зависит от того, что иностранцы продолжают приезжать. А кто поедет на «остров, где убили сто тысяч человек»?

И наконец – пятый слой, самый глубокий, самый балийский, тот, который невозможно понять без хотя бы краткого погружения в то, как балийцы видят мир.

Балийский индуизм – это не индийский индуизм, хотя они родственны. Это синкретическая система, сплавившая в себе элементы индуизма, буддизма, анимизма и древнего культа предков. Мир в ней устроен по вертикальной оси: гора Агунг (вулкан высотой 3142 метра) – наверху, обитель богов, направление kaja («каджа»), священный верх; океан – внизу, обитель демонов, направление kelod («келод»), опасный низ. Каждый храм, каждый дом, каждая кровать на Бали ориентированы по этой оси: головой к горе, ногами к морю.

Смерть в этой системе – не конец, а переход. Но переход возможен только при условии правильной кремации, которая называется ngaben (произносится «нгабен»). Без неё душа не может освободиться – она застревает между мирами и превращается в buta kala («бута кала»), злого духа. Именно поэтому балийские кремационные церемонии – это не просто прощание с покойным, а буквально операция по спасению его души, сложная, длительная и очень дорогая. Семья может копить на кремацию годами, а массовые кремации проводятся раз в несколько лет специально для того, чтобы беднейшие семьи наконец могли отпустить своих мёртвых.

Теперь представьте: десятки тысяч тел, убитых в 1965 году, не прошли через кремацию. Они в земле, в море, в пещерах, в реках. По балийской космологии,

Признать это вслух – значит посмотреть в лицо ужасу такого масштаба, который невозможно вместить. Молчание – в том числе и защита от этого космологического кошмара.

От массовых захоронений до массового туризма

Давайте восстановим хронологию целиком, от puputan до инстаграма, потому что именно в этой последовательности виден масштаб подмены.

1906 и 1908 годы – puputan, ритуальные массовые самоубийства при голландском завоевании. Западный мир впервые узнаёт о Бали, и узнаёт через красивую смерть. Двадцатые и тридцатые – голландцы создают из Бали «живой музей», на остров приезжают западные художники и антропологи, формируется миф о рае. Книга Коваррубиаса «Island of Bali» становится мировым бестселлером, открытки с обнажёнными балийками расходятся по Европе. Сороковые – японская оккупация. 1945–1949 – борьба за независимость, рождение Индонезии. 1965–1966 – резня. От восьмидесяти до ста тысяч убитых на одном только Бали. Уничтожен целый культурный слой: учителя, художники, музыканты, театральные деятели, все те, кто составлял интеллектуальную и творческую ткань острова.

1966 год – открывается Bali Beach Hotel в Сануре. Через считанные месяцы после конца резни. 1967–1969 – первые западные серферы и хиппи появляются на Бали. Кута в те годы – рыбацкая деревня с пустыми пляжами и хижинами, которые можно арендовать за копейки.

Почему приехавшие ничего не знали? Потому что Запад не хотел знать – полмиллиона мёртвых были «хорошей новостью» в контексте холодной войны, и копать эту тему не хотелось никому. Потому что не было интернета, не было соцсетей, новости из Индонезии занимали абзац на последней странице газеты, и то не каждый день. Потому что режим Сухарто целенаправленно строил из Бали туристическую витрину – расширял аэропорт, тянул дороги, давал льготы инвесторам в отели. И потому что балийцы молчали – потому что нельзя, и потому что турист означает деньги.

Семидесятые – бум. Бали становится точкой на знаменитом «хиппи-трейле» – маршруте из Европы через Турцию, Иран, Афганистан и Индию. Восьмидесятые и девяностые – массовый туризм. Семиньяк превращается из рисовых полей в район бутиковых отелей, Убуд – из деревни художников в «духовный центр» мирового масштаба.

2006 год – выходит книга Элизабет Гилберт «Есть, молиться, любить», в 2010-м по ней снимают фильм с Джулией Робертс, и миллионы женщин по всему миру решают поехать «искать себя» в Убуд.

Десятые годы – эра цифровых кочевников: Чангу за несколько лет проходит путь от рисовых полей до района коворкингов и веганских кафе, Бали становится столицей удалённой работы и инстаграмных закатов. Двадцатый и двадцать первый – ковид, пустые улицы, закрытые рестораны. А потом, с 2022 года, – стремительное восстановление и новые рекорды: шесть с лишним миллионов иностранных туристов в 2024-м, почти семь миллионов в 2025-м. TripAdvisor называет Бали самым популярным направлением мира.

Хиппи шестидесятых искали на Бали подлинность – бежали от западного потребительства, от войны во Вьетнаме, от пластикового мира. Цифровые кочевники двадцатых ищут хороший вайфай и фотогеничные закаты. И те, и другие нашли «рай».

Из неё вырезали целый слой – прогрессивный, светский, антикастовый. Учителей. Художников. Людей, которые могли бы сделать Бали другим. Остался «красивый» слой: храмы, танцы, ритуалы, рисовые террасы. Идеальная открытка.

Ритуалы, которые говорят за тех, кто молчит

На Бали проводится больше двадцати тысяч храмовых церемоний в год. Canang sari (произносится «чананг сари») – маленькие корзиночки из пальмовых листьев с цветами, рисом и благовониями – кладутся повсюду: у дверей домов, на тротуарах, возле алтарей, на перекрёстках. Каждое утро. Каждый день. Это часть балийской жизни настолько же привычная, как утренний кофе для нас, и каждый турист быстро привыкает переступать через них, не задумываясь.

Но вот деталь, которую мало кто замечает: часть подношений кладётся наверх, на алтари – богам. А часть кладётся вниз, на землю – демонам. Злых духов нужно кормить, чтобы они не причиняли зла. И демоны на Бали – это, среди прочего, души тех, кто не прошёл через кремацию.

Ngaben, кремационная церемония, может стоить семье годовой доход или даже больше. Массовые кремации проводятся раз в несколько лет, чтобы беднейшие семьи наконец могли позволить себе отпустить своих мёртвых. Это не просто прощание – это освобождение: без ngaben душа не может переродиться, она будет бродить вечно.

Ньепи – балийский Новый год по календарю Сака, день абсолютной тишины. Нельзя выходить из дома, нельзя зажигать свет, нельзя работать, нельзя даже разговаривать в голос. Весь остров – четыре с половиной миллиона человек – замирает на двадцать четыре часа. Официальный смысл: если злые духи, пролетая над островом, увидят, что он пуст и тёмен, они решат, что тут никого нет, и улетят. Накануне Ньепи по улицам проносят огох-огох – гигантские фигуры демонов из бумаги и бамбука, которые потом сжигают. Изгнание зла перед днём тишины.

Парад огох-огох в его нынешнем массовом виде оформился в восьмидесятых – через пятнадцать-двадцать лет после резни. Никто не говорит о связи между этими вещами напрямую, и, вероятно, её нет в сознательном смысле. Но есть вещи, которые работают на уровне глубже сознательного. Каждый год балийская культура создаёт ритуал, в котором демонов делают видимыми, выносят на свет и уничтожают огнём. А на следующий день – полная тишина.

В психологии травмы есть понятие freeze response – реакция замирания, один из четырёх базовых ответов на угрозу, наряду с fight (бей), flight (беги) и fawn (угождай). Ньепи существовал задолго до 1965 года, это древний ритуал. Но после 1965-го он приобрёл ещё один смысловой слой – тот, который невозможно снять и невозможно проговорить.

Почему балийцы не купаются в океане

Если вы живёте на Бали достаточно долго, вы неизбежно замечаете одну странность: на пляже в воде – почти исключительно туристы. Балийцы присутствуют на берегу – продают кукурузу, предлагают массаж, сдают шезлонги, молодёжь серфит. Но массового купания «для удовольствия», знакомого нам, – практически нет, особенно среди старшего поколения.

Причины наслаиваются одна на другую. Космологическая: океан в балийской картине мира – это kelod, нижний мир, обитель демонов. Именно к морю несут прах после кремации – отдают его миру мёртвых. Купаться в этом для удовольствия – для балийца примерно то же, что для нас устроить пикник на кладбище. Историческая: в 1965 году тысячи тел были сброшены в океан, особенно с южного побережья, где открытый Индийский океан с мощным прибоем уносил следы. Когда космология говорит, что в море живут демоны, а семейная память знает, что в море – мёртвые, эти два слоя усиливают друг друга так, что никакие слова не нужны. Практическая: Бали расположен на восьмом градусе южной широты и живёт по часовому поясу UTC+8. Солнце встаёт около шести утра и садится около 18:15, круглый год, почти без вариаций. Балийцы начинают день задолго до рассвета – подношения, готовка, работа. К моменту, когда среднестатистический турист выходит на пляж «позагорать», балиец уже полдня на ногах, а к шести вечера уже темно. Между работой и темнотой на купание «ради удовольствия» просто не остаётся места. И наконец, социальная: в азиатской культуре загар означает работу в поле и низкий социальный статус, а рекреационное купание – это западный культурный импорт, которого в балийской традиции просто не существовало.

Всё это правда, и каждая из этих причин вполне достаточна сама по себе. Но все они вместе не объясняют полностью ту степень дистанции от моря, которую можно наблюдать, особенно у пожилых людей, особенно в определённых деревнях. Доказать прямую связь с событиями 1965 года невозможно – таких исследований не существует.

Терпи и rukun: два языка одного молчания

Этот вопрос возник первым, когда я начала своё исследование, и ответ оказался одновременно очевидным и неожиданным.

По масштабу – вполне сопоставимо. Пять-семь процентов населения Бали, уничтоженных за три месяца – это, если перевести на наши мерки, как если бы в Ленинградской области за одну зиму убили каждого пятнадцатого человека. Сталинский Большой террор 1937–1938 годов – около семисот тысяч расстрелянных из ста семидесяти миллионов, примерно полпроцента населения страны, хотя, если считать вместе с лагерями и ссылками, цифры будут значительно больше. Голодомор на Украине – в некоторых сёлах вымирание достигало тридцати-пятидесяти процентов.

Но механизм – другой, и разница принципиальна. В Советском Союзе убивала машина: НКВД, тройки, расстрельные списки, лагерная система. Палач был в форме, между доносчиком и смертью его жертвы стояла бюрократическая дистанция, можно было сказать «его забрали» – абстрактное «они», безликая система. На Бали убивали руками, ножами, мачете, лицом к лицу, и убивали не безликие «они», а соседи, односельчане, люди, которых ты знал по имени.

Способы обращения с памятью тоже различаются. Россия прошла через циклы замораживания и оттепелей: XX съезд и развенчание культа личности, потом – снова молчание при Брежневе, потом – Солженицын, «Мемориал», 90-е с их попыткой честного разговора, а потом – закрытие «Мемориала» и новый виток. Маятник. Но в России есть хотя бы язык для разговора об этом – слова, книги, места памяти, Соловецкий камень на Лубянкекарта, пусть маленький, но он стоит. На Бали не было ни одной «оттепели» за тридцать три года Сухарто. Нет ни одного мемориала до сих пор. Нет индонезийского Солженицына.

И есть ещё одно различие, которое не сразу бросается в глаза, но, может быть, оно важнее остальных. В Советском Союзе церковь была жертвой репрессий – она не благословляла расстрелы. На Бали индуистские священнослужители прямо и публично призвали к убийствам как к ритуальному очищению.

Но то, что объединяет эти две истории, лежит глубже различий.

молчи, не показывай боль, не нарушай видимую гармонию, держи всё внутри. Русский вариант – грубый, без улыбки, с привкусом водки и матерщины. Балийский – с улыбкой, с цветами, с запахом благовоний. Обёртка разная, а внутри – одно и то же: горе, которое не было прожито и потому передаётся из поколения в поколение, просачиваясь через жесты, привычки, необъяснимые страхи, ночные кошмары.

Шестьдесят лет спустя

После падения Сухарто в 1998 году были послабления. Отметку «ET» в документах отменили. Обязательный показ пропагандистского фильма прекратили. Президент Абдурахман Вахид публично извинился за убийства, совершённые членами исламской организации Нахдатул Улама, к которой он и сам принадлежал. В 2004 году парламент принял закон о создании Комиссии правды и примирения – но в 2006-м Конституционный суд его отменил, и с тех пор попытки принять новый закон заходят в тупик одна за другой.

По данным правозащитной организации KontraS, потомки членов PKI и сегодня сталкиваются с дискриминацией в трудоустройстве, образовании и общественной жизни. Силовые структуры в различных регионах продолжают вести «активный надзор» за бывшими политзаключёнными и их семьями. Организация YPKP 65 передала правительству список из ста двадцати двух массовых захоронений – но это только Ява и Суматра. По Бали систематическая работа до сих пор не проведена.

Я люблю этот остров. Я возвращалась сюда трижды и вернусь ещё. Это исследование не отняло у Бали очарования – наоборот, добавило ему глубины. Потому что теперь, когда я вижу подношения на тротуаре, я знаю, что часть из них кладётся вниз, демонам. Когда слышу барабаны перед Ньепи – слышу не только праздник, но и эхо, которому шестьдесят лет. Когда балийская женщина улыбается мне на рынке – я не знаю, что стоит за этой улыбкой.

Остров не перестал быть красивым. Он оказался настоящим – с историей, которую трудно произнести вслух, с раной, которая до сих пор не затянулась. И в этом смысле Бали ничем не отличается от любого из нас: у каждого найдётся что-то, о чём мы предпочитаем молчать, что-то, что проще не замечать, чтобы продолжать жить.

Источники

• Geoffrey Robinson, The Dark Side of Paradise: Political Violence in Bali – Cornell University Press, 1995

• Robert Cribb, The Indonesian Killings 1965–1966 – Monash University, 1990

• John Roosa, Pretext for Mass Murder – University of Wisconsin Press, 2006

• Jess Melvin, The Army and the Indonesian Genocide – Routledge, 2018

• Charlie Messenger, Bali: Killing Fields in a Tropical Paradise – The Diplomat, 2025

• US Embassy Tracked Indonesia Mass Murder 1965 – National Security Archive, 2017

• Traces of '65: Sites and Memories of the Post-Coup Killings in Bali – Australian Humanities Review, 1998

• On Paradise Island of Bali, Unmarked Mass Graves Hide a Bloody Past – MinnPost, 2010

• Suharto's Bloodiest Secrets – New Internationalist, 2010

• Talking about 1965 – Inside Indonesia, 2025

• Disrupting the Conspiracy of Silence – UCLA, 2018

• KontraS: 60 лет событиям 1965–1966 – 2025

Эта статья создана с использованием AI-ассистента Claude (Anthropic) для систематизации данных и анализа источников.